f3bc5676

Гроссман Василий - Фосфор



Василий Семенович Гроссман
Фосфор
1
Тридцать лет тому назад, окончив университет, я уехал работать в Донбасс.
Я получил назначение химика в газоаналитическую лабораторию на самой
глубокой и жаркой шахте Донбасса - Смолянка-11.
Глубина ствола Смолянки была 832 метра, а продольные на восточном уклоне
лежали на глубине больше километра. Смолянка пользовалась плохой
известностью - на ней происходили внезапные выделения рудничного газа и
пыли, нечто вроде подземных цунами. При внезапных выделениях сотни тонн
штыба и угольной пыли засыпали подземные выработки.
Романтика захватила меня - самая глубокая, самая опасная, самая газовая
шахта в СССР. Меня покорила поэзия Донбасса - потоки лампочек,
прочерчивающие пунктиром ночные степные дорожки, протяжный вой сирен среди
тумана, черные терриконы, угрюмое зарево над металлургическим заводом.
Но две великие силы - романтика и поэзия - не смогли заглушить моей глупой
"мальчуковой" тоски по Москве, по московским друзьям, которых я очень любил.
Мне отвели двухкомнатную квартиру в шахтерском поселке, в инженерском не
было свободных коттеджей.
Квартира была справная - просторные комнаты, большая кухня, сарай для
угля, две кладовки с дощатыми полами. В такой квартире хорошо жить с семьей,
обзавестись хозяйством. А я завез в квартиру пружинный матрац, чайник,
стакан, ложку и нож. Матрац без козел я установил посередине комнаты, под
лампочкой. Если я сидел на матраце и пил чай, чемодан, поставленный на попа,
служил столом. Ел я тогда мало, больше курил. У меня в ту пору болели зубы,
и я иногда до утра ходил по комнате и курил. А если боль несколько
успокаивалась, я ложился на матрац, читал и курил. К утру комната была полна
дыма, а консервная банка, служившая пепельницей, не вмещала окурков.
Я очень тосковал по вечерам. За долгие месяцы никто не пришел ко мне в
гости. Я был застенчив, знакомства с сослуживцами у меня не завязались. В
шахте я восхищался забойщиками и проходчиками, а на поверхности они надо
мной посмеивались, жены забойщиков и запальщиков, моих соседей, заглядывали
в окна моей пустой квартиры и считали меня малахольным. Их смешило
отсутствие мебели в комнатах и посуды на кухне. По утрам я не завтракал,
есть не хотелось после десятков ночных папирос. В столовой кормили скверно -
был суровый тридцатый год, год сплошной коллективизации, начало первой
пятилетки.
Совершались большие дела, а люди вокруг меня, начальники участков,
штейгеры, сам заведующий шахтой поражали меня мещанской ограниченностью.
Разговоры, где что достать, что привезла жена из Ростова, а теща из
Мариуполя, огромная бессмысленная водка, грубые, сальные и необычайно глупые
анекдоты, пересуды о начальстве, разговоры, кто кого подсидел, и непонятно,
удивительно слитая с этим всем, полная поэзии и романтики, тяжелая опасная
работа на самой глубокой шахте в Союзе ССР - угрюмой Смолянке-11.
Днем я работал, а вечером сидел один в пустом семейном балагане - так в
Донбассе называют квартиры. Я был один, и зубная боль, она меня не
оставляла. Я ходил часами по комнатам, держась рукой за щеку, и дымил,
дымил. Иногда я протяжно мычал...
Потом я ложился на матрац и глотал подряд несколько таблеток аспирина,
боль затихала, и я засыпал на два-три часа, пока действовал аспирин.
Я тосковал, я ревновал жену, которая редко мне писала, - она оканчивала
институт, была очень занята.
Я тосковал по Москве - по асфальтовым тротуарам, по вечерним московским
улицам, я вспоминал Страстной бульвар, кино



Назад